Сепаратистский крест Европы 
Еще в 2014 году я предположил, что Крым и Донбасс - это опережающий тренд, зеркало, в котором Европа может различить свое будущее. Хотя впервые оно постучалось в европейские двери намного раньше...
Если мы посмотрим на карту, то увидим, что «сепаратистские вспышки» в Европе образуют отчетливый крест. На крайних точках: Косово - юг, Донбасс - восток, Каталония - запад, Шотландия - север. Центр в таком случае окажется где-то в районе Балкан - традиционной пороховой бочке Европы.
Подобные силовые линии, «натяжения» объективны, их постоянно порождает история и география. Собственно говоря, порождаемые ими процессы и стратегии и являются содержанием геополитики.
Можно, конечно, предположить, что «оно само» так вышло, а можно выдвинуть конспирологическую версию про «злой умысел». На самом деле правда будет, как всегда, где-то посередине.
Принцип нерушимости границ, озвученный в Хельсинки в 1975 в качестве нормы международного права, худо-бедно работал в биполярном мире. 
Отказались от этого принципа, как ни странно, под довольно благовидным предлогом - ликвидировав в 1989 году Берлинскую стену. Хотя уже в наше время, благодаря результатам голосования за АдГ, стало очевидно: граница между западной и восточной Германиями проходит не только по территориям, но и в немецких головах. И там ее стереть намного труднее, чем на карте.
К Украине это относится в не меньшей степени…
Принцип - на то и принцип, что, будучи единожды нарушен (не важно, как и под каким предлогом!), он становиться факультативен, не обязателен для исполнения.
После воссоединения Германии, никто о нерушимости границ больше не вспоминал. Ни при распаде СССР и Югославии, ни в Косово, ни в Нагорном Карабахе, ни в Ираке, ни в Сирии, ни в Крыму и на Донбассе. Про страны Африки и говорить нечего.
Вернее, л Хельсинки 1975го иногда вспоминали, но факультативно, давая в угоду геополитическим интересам интерпретации, искажающие до неузнаваемости смысл изначальных положений.
В мире года эдак с 1991-го и по сей день действует, все больше набирая обороты, одно право - право сильного. 
Кому потерявшая контроль над частью Донбасса и Крымом Украина пытается напоминать о принципе нерушимости границ? Европе с ее Шенгеном? Той Европе, которая уважает такую норму международного права как право народов на самопределение? Той Европе, которая иногда публично, а иногда тихонечко под столом аплодирует косоварам, шотландцам и каталонцам?
Не случайно, вводя санкции против России, Запад предпочитает не сильно углубляться в тему «самоопределившегося» Крыма.
На смену концепции «Европа наций» очевидно приходит «Европа регионов». Символично, что одними из первых эту идею вбросили в мир депутаты парламента Баварии. С тех пор она поступательно претворяется в жизнь.
Союзом национальных государств с рудиментами суверенитета и атавизмами границ, с неповоротливой евробюрократией очень тяжело управлять. Небольшими же регионами, получившими право на самоопределение, управлять намного легче.
Странная, нелогичная и самоубийственная любовь к беженцам, которая обуяла либеральную Европу, кажется таковой лишь на первый взгляд.
Главная причина, по которой мультикультурализм позиционируют как ключевую «европейскую ценность» - диверсификация расовой, национальной, религиозной и половой идентичности. Это сегментирует социум, размягчая мононациональное ядро европейских государств и расширяя возможности для манипуляции.
Таким образом, в Европе сталкиваются сегодня два противоречащих друг другу принципа: принцип нерушимости границ (традиционалистский, неоимперский) и принцип права народа на самоопределение (постмодернистский, либеральный).
Курьез в том, что оба принципа являются нормой международного права. 
При этом геополитические игроки не являются последовательными приверженцами этих норм, расставляя приоритеты исключительно в зависимости от своих интересов и геополитической конъюнктуры. 
По итогу в зоне «реал политик» мы получаем даже не двойные, а тройные и четверные стандарты. 
Сами по себе международный нормы ничего не значат – по факту их нарушают давно и системно все, кто может себе это позволить.
Линии противостояния в реальности проходят совсем по другому принципу – силовому, а не правовому, языковому, религиозному или идеологическому.
Если «гуманитарные» принципы на практике не работают и один отрицает другой, то гордиев узел противоречий, в который завязывается ситуация, можно только разрубить.
В конечном итоге простое и требующее однозначного толкования право силы - вот что становится логическим выходом из ситуации. 
Прецедент известен: Вестфальский договор, провозгласивший принцип «чья власть - того и вера». Во что верить определяет тот, кто представляет из себя «центр силы», тот, у кого есть ресурс защитить или навязать свою веру.
Такой «центр силы» за всю историю территорий, которые занимает современная Украина, сложился здесь лишь однажды – в 17-ом веке, при Богдане Хмельницком...
Поскольку исторически мы находимся внутри зоны неопределенности, нам кажется, что существует бесконечное число выходов из ситуации. На самом деле число вариантов конечно и весьма ограничено.
Линии разломов будут проходить качественно также нелинейно, как это было в 17-ом веке. Сегодня «гибридный» тридцатилетний конфликт той эпохи нередко весьма упрощенно представляют как борьбу протестантских княжеств с католической Лигой. Но, внимательно присмотревшись, довольно легко почувствовать внутреннюю связь двух веков, общий «гибридный» нерв конфликтов 17-го и 21-го...
С одним существенным отличием - на наших глазах заканчивается нечто большее, чем почти 1000 летняя феодальная эпоха или 400 летний цикл капитализма. Даже толерантные европейские журналисты, пусть вяло и без энтузиазма, но вынуждены констатировать: 40 000 лет доминирования белой расы на европейском континенте подходят к концу...
В такой ситуации неизбежен выход из тени всех «идолов сознания», о которых писал «гибридный» лорд 17 века Френсис Бэкон (выдающийся философ и по совместительству выдающийся взяточник), открывающий дверь идеям Нового времени.
Одни будут цепляться за осколки Традиции, перелицовывая старые расовые, религиозные и идеологические «скрепы» на новый лад. Другие – проповедовать технологический неопрогрессизм, трансгуманизм и посмодернисткое культурное сознание.
Первопричиной же как всегда будет старая добрая борьба за власть и ресурсы.
Нынешняя Европа застыла в ожидании новых Валенштайнов и Лютеров, нового конфликта наподобие Тридцатилетней войны.
Далеко не факт, что в 21-ом веке информационных технологий и модерируемого протеста она будет такой же долгой и кровавой, как в 17-ом. Но «гибридность» войн, экономических и социально-политических процессов будет типологически сходной.
Типологически – не означает тождества. Возникающая при этом терминологическая неопределенность еще больше запутывает ситуацию. Поскольку содержание устоявшихся терминов (левые, правые, консерваторы, либералы, фашисты и т.п.) не соответствуют новой реальности.
Песочные часы Истории снова перевернулись: традиция и модерн, католический и протестантский проект как бы поменялись местами.
Грубо говоря, сегодня протестовать, требуя «реформации» лево-либерального европейского проекта и ревизии его ценностей будут «правые традиционалисты», долгое время олицетворявшие антилиберальный маргинез .
При этом постмодернистский дискурс либеральной версии глобализма, типологически сходного с эпохой барокко, станет тем, что «протестантам-традиционалистам» придется преодолевать не только политико-идеологически, но и культурно.
В ход пойдет неоготика, Шиллер, Геннон, мистика и философия романтизма и т.п. Геополитические доктрины на этой благодатной почве будут переживать второе рождение. Что мы, собственно, уже наблюдаем в США, в России, да и в Европе
Зеркальный характер двух столетий, замыкающих 400-летний цикл интересен для нас еще и вот чем.
Если в 17-м Хмельниччина и Руина на Украине замыкала 30-летнюю войну, то сейчас Крым и Донбасс стали прологом к большим европейским потрясениям. 
Если в 17-ом Украина была отложившейся сепаратистской провинцией на польском Востоке, то сегодня она сама в сущности реализует паттерн Речи Посполитой. 
Ни один из двух принципов – жестко унитарный принцип и свободное самоопределение регионов - в "гибридной" реальности нынешней Украины не возможно реализовать полноценно. Но выбор так или иначе будет сделан, с учетом того, что в любом случае общий тренд - не в пользу унитарной модели.
Обратите внимание: на восточном конце Европы от центра отложился православный и патерналистский Донбасс, а на западном ее конце - либеральная Каталония, признанный центр европейскогой толерантности и гомосексуального культа.
Первый отшатнулся от условно проевропейского Киева – к условно традиционалисткой Москве, второй от условно патриархального Мадрида - к условно либеральному Брюсселю.
Не будем углубляться в реалии 17-го века, но вся его неопределенность, гибридность, сепаратизм, условность «идеологических» друзей и врагов - вся его кровавая сложность нашла в итоге разрешение в простом как двери вестфальском принципе – «чья власть, того и вера».
Украине, утратившей субъектность, самой выбирать друзей и врагов больше не приходится. Но, учитывая все вышесказанное, будем реалистами: какой украинский регион условно либеральная «Европа регионов» могла бы воспринимать как типологически свой? Ответ риторический.
В Испании она может взять себе Каталонию, в Британии – Шотландию. Она будет выбирать свой изюм из европейской булочки, дробя большие национальные образования. И выборочно, отдельные анклавы будут подключены к общей кровеносной системе. Примерно также как это отрабатывалось на балканском кейсе после погрома Югославии.
Неоимперские миазмы и амбициозность неофеодальной раздробленности уже ощущаются в европейском воздухе.
Унитарная Украина целиком «Европе регионов» точно не нужна. Тем более, что с либеральными ценностями и основанными на них институтами у украинцев явно не задалось, да очевидно не скоро задастся.
В лучшем случае, самой логикой истории мы обречены на нечто вроде «Соединенных Штатов Украины», на конфедерацию, децентрализацию – терминология здесь не важна, важен принцип.
Если процесс нельзя остановить, его нужно возглавить. Как например, сделала Великобритания со своей «деволюцией сверху». Поэтому шотландский сценарий отличается от каталонского. И уж тем более от донецкого.
Сейчас Европа проходит не первую в своей истории циклическую фазу перераспределения государственного суверенитета. Он диверсифицируется и смешается из центра в регионы. Процесс этот исторически объективен, сложен для анализа и нелинеен. 
Украинскому правящему классу неплохо было бы осознать хотя бы это, не навешивая на объективные процессы ярлыки «сепаратизма», и не шарахаясь от слова «федерализм». Украина имеет дело вовсе не с ними, а с законами Истории!
Впрочем, не важно, как будет называться процесс децентрализации, главное, чтобы он был по примеру Великобритании системно реализуем и профессионально управляем.
Сейчас же мы в Украине наблюдаем ползучую децентрализацию на фоне попыток центра добиться сверхконцентрации власти. И это производит на нашу государственность аннигилирующий эффект.
Если мы в самое ближайшее время не слезем с «сепаратистского креста Европы», мы по полной программе реализуем паттерн поздней Речи Посполитой.
В польской национальной мифологии с 18 века, присутствует, кстати, представление о польском народе как народе-Христе, распятом и разорванном германским и российским империализмом. Национальное самосознание католического народа видело в этом специфическое мессианство: умерев, Польша должна вновь стать единой, воссоединить свои земли, воскреснуть как Христос. И тогда небывалый свет истины воссияет Европе, спасение миру придет из воскресшей из Польши. 
Мы видим, что в 21 ом веке поляки таки сошли с креста и исподволь воскрешают Речь Посполитую – пока что они воссоединяет с собой украинцев, а не украинские земли. Но это, возможно, только пока.

Подписывайся на рассылку новостей Страны в Viber. Узнавай первым самые важные и интересные новости!